Игорь Джавад-Заде: я просто задаю скорость |  |
| 17:04:2009 г. | |
Автор: Семен ПОПАДЮК Игорь Джавад-Заде – феерический барабанщик, приложивший руку к таким разноплановым проектам, как АРСЕНАЛ и НАУТИЛУС ПОМПИЛИУС, ZЕМФИРА и ULYTAU, Кристина Орбакайте и Авраам Руссо… и очень заводной собеседник. Наш разговор с Джавадом, как его называют друзья и коллеги, состоялся в барабанном отделе московского музыкального салона МузТорг на Таганке. Здесь он всегда желанный гость. Дружба с МузТоргом началась несколько лет назад с «ломового», как говорит сам Джавад, концерта в клубе Барон Мюнхгаузен, где он играл на предоставленной МузТоргом установке Tama. В этот час народу в магазине было немного, и мы втроём, вместе с Мишей Жучковым, бренд-менеджером барабанного направления компании A&T Trade, расположились среди сверкающих тарелок и переливающихся экзотическими цветами барабанов и перкуссии. Экзотики в обстановку добавил и Миша, заварив чудесный зелёный чай. «Из Японии привёз, ездил, между прочим, на фабрику Tama». «Какая без чая беседа!» – воскликнул Джавад. И пустился в воспоминания… ГЕНЫ «БРОДЯТ» Родился я – к счастью своему или, может быть, к несчастью – в семье профессионального барабанщика. Отец – профессор консерватории, преподаватель по классу ударных. Просто невменяемый человек, в хорошем смысле, нереальный «энерджайзер»! Мы жили в Душанбе в «хрущёвке», в маленькой двухкомнатной квартире, и всё моё детство было пропитано барабанами. Есть фотографии, где я их грызу, сплю с ними… Барабаны – это было святое, они занимали чуть ли не полкомнаты, даже спать мне приходилось на каком-то сундуке. А инструменты были, кстати, самые лучшие: отец приезжал в Москву на Неглинку, договаривался со спекулянтами и покупал Premier. Так вот и понеслось… Правда, поначалу я барабанами не хотел заниматься, не было стимула. Когда тебе 11–12 и приходится играть по песку толстыми палками – это очень сложно. Отец пытался влиять на меня, но я жутко упрямый сам по себе: поучился год в музыкальной школе, и в результате ничего хорошего из этого не вышло. Спустя года два в общеобразовательной школе я увидел духовой оркестр… У меня друг играл на «альтушке» – альтовой трубе, и я ему носил её до репетиции. Быть барабанщиком или гитаристом, конечно, клёво, а ему было стыдно перед девчонками ходить с этой бандурой. Мне-то было по фигу – я знал всех хулиганов, никто меня не трогал, ходил я спокойно с этой трубой. И вдруг сам захотел играть – на тромбоне. Преподаватель оркестра посмотрел на меня, сказал: «Всё нормально, по губам подходишь, будешь на тромбоне. Как фамилия?» «Джавад-Заде». «Нет! Только на барабаны!» Отца-то моего все знали… Сначала меня на большой поставили, а уже через две репетиции я играл на малом. Спокойным дням в школе настал конец. Я стал лучшим среди юных барабанщиков, и меня начали брать на «развод»: каждые 15–20 минут надо было ходить к памятнику Ленину в смену караула. После духового оркестра я стал играть в эстрадном. Вот тогда-то гены во мне начали «бродить», включился некий магнит, и появилось безумное желание играть на барабанах! Напросился к отцу в музыкальную школу. За два года закончил пятилетку – желание было дикое, занимался я просто запоями. Окончив музыкальную школу, поступил в музучилище. Чтобы не было разговоров, что я, мол, «папенькин сынок» и мне полагаются какие-то поблажки, отец засунул меня во все возможные оркестры – духовой, симфонический и даже баянный. Баянист, руководитель оркестра, был настолько влюблён в ударные инструменты, что спустил с меня семь шкур. Кроме того, я заменял отца в цирке и играл в профессиональной команде, с которой мы поехали на гастроли на БАМ. В училище был скандал!.. В общем, за эти два года в Душанбе я получил заряд на всю оставшуюся жизнь. Как-то весенним утром папа говорит: «Собирайся, поедем в Москву». А он хохмач у меня… Я отвечаю: «Ну, поехали». Потом смотрю, действительно – берёт ксилофон, паспорта, мы едем в аэропорт и летим в Москву. Меня прослушивают в Мерзляковском училище и берут сразу на второй курс. ТЕОРИЯ СПЛАВОВ Больше всего на меня повлияли два диаметрально противоположных барабанщика – Ян Пейс (Ian Pace) и Билли Кобэм (Billy Cobham). Что касается первого, то весь Душанбе был повёрнут на DEEP PURPLE, а второй был любимым барабанщиком отца. Когда появился Кобэм, никто не мог понять, как это играется, настолько новаторские приёмы он использовал! Чуть позже я полюбил Стива Гэдда (Steve Gadd). Вот этих троих я до сих пор считаю лучшими. Ну, ещё Бадди Рич (Buddy Rich) – по-моему, это вообще вершина барабанного искусства. Отец хотел, чтобы я играл больше джаза (а Душанбе не был джазовым городом, скорее джаз-роковым), стал подсаживать меня на Кобэма, буквально держал за руку, включая альбом «Spectrum» 1973-го года. А я не мог вообще это слушать – что играл человек, по тем временам невозможно было понять! Мы ж тогда вовсю DEEP PURPLE играли на танцах. Тем не менее я всю жизнь мечтал играть джаз, но так и не научился. Дело в том, что когда я в 1979 году приехал в Москву, то столкнулся со страшным пафосом и высокомерием. Джазовая тусовка была неприступной крепостью, всё было закрыто, молодых музыкантов в то время ни во что не ставили! Не было такого, как в Америке – там ты мог подойти к любому музыканту-звезде, и он с тобой нормально общнётся, покажет всё что угодно… И так получилось, что я всю жизнь играю экспериментальную или фьюжн-музыку – то есть некий сплав. Мерзляковка была лучшим колледжем в мире – премия фон Караяна, прекрасный симфонический оркестр – но любое инакомыслие пресекалось. Не дай Бог, ты играл джаз – сразу выгоняли. Был такой случай на отчётном вечере училища в большом зале консерватории: во время паузы в репетициях я сел за орган и стал нажимать джазовые аккорды, и вдруг почувствовал на себе испепеляющий взгляд нашего директора: «Джавад, всё, собирай чемоданы, и домой!» Всё было очень строго. А ведь из нашего училища столько неклассического народа вышло – Агунов Андрюша, Лёня Гуткин, Витя Михайлин… После училища мы должны были автоматически поступать в консерваторию, и мой педагог на меня обиделся, так как я решил уехать поступать в город джаза – Ленинград. Естественно, не поступил, потому что между двумя консерваториями существовала вражда, и из Москвы «рубили» всех, как ни абсурдно это звучит. Я вернулся в Москву и поступил в Гнесинку. Отучился год, потом ушёл в академотпуск да так и не вернулся… Потом поехал преподавать в Калининград (Кенигсберг) и преподавал там два отделения – эстрадное и джазовое, хотя не имел права, должен был закончить хотя бы консерваторию. От АРСЕНАЛА до ZЕМФИРЫ Плотно играть я начал с 1988 года, так как до этого хотел только заниматься. Сначала попал в АРСЕНАЛ Алексея Козлова, затем в группу Игоря Гранова, где были ломовые инструменты, хорошая зарплата и главное – там работал мой друг Володя Осинский. Впрочем, у Гранова я проработал недолго. Оттуда последовал в НАУТИЛУС ПОМПИЛИУС. Ох, и весёлое было время! У нас был свой дом… Слава Бутусов – просто обалденный человек, мы до сих пор дружим, созваниваемся с ним. Тот состав, в котором я играл, был довольно самодеятельный по уровню. И меня Тальков переманил… Поиграл я у него три месяца, и потом решил немного подзавязать. Поехал в Душанбе, и там с друзьями – клавишником Ахмадом Бакаевым и скрипачом, гитаристом и вокалистом Алексеем Буздыхановым – мы сделали театр «Аргумент Д», сыграли три спектакля. Город обалдел – это был чистый авангард! И в этот момент происходит путч, приезжаю в Москву – здесь уже новое государство… В это время я задумал сольную работу, которая вылилась в проект ХРАНИТЕЛИ. Музыку писал Володя Осинский, нас было три человека. Очень красивая, релаксационная музыка, кому ни даю послушать, все в восторге. В 92-м меня позвали в команду MICHAEL BRANSTED BAND, англоязычный проект. Я жутко хотел освоить две бочки, и вот тогда научился с ними справляться. Поработал в фольклорном ансамбле ГОРНИЦА – одевал казацкие одежды, брал бубен, прикольно смотрелось. Вообще очень люблю фолк, этнику, близко дружу с Сережей Старостиным, Инной Желанной. На этой волне познакомился с АЛЬЯНСОМ, с ним поиграл с полгодика. Потом они плавно перетекли в группу ИННА ЖЕЛАННАЯ. Дальше было сотрудничество с Кристиной Орбакайте. Я такую музыку до этого никогда не играл, мне было интересно. Естественно, это поп, но всё, наверное, зависит от человека. Кристина – мало того что трудяга, она светлый человек, совершенно не пафосный, мы с ней дружили и дружим. Четыре года играл в А-СТУДИО. Когда в группе начались разлады, я ушёл и попал к Земфире. Между прочим, благодаря Зёме я познакомился с Мишей Жучковым: она хотела, чтобы я использовал сплэшку, я её купил, потом она, правда, на фиг не понадобилась, но зато началась моя замечательная дружба с компанией A&T Trade и МузТоргом. Когда контракт с Земфирой закончился, я пошёл работать к Аврааму Руссо, набрал команду, был музыкальным руководителем. Год назад мы расстались, я тогда решил уйти из поп-музыки, был немножко злой… В большинстве своём люди в попсе не то что неблагодарные – меня бесит, когда к музыкантам относятся, как к обоям. Я всегда с этим борюсь, мне не важно, какую люди из себя звезду представляют – я буду спорить с любой звездой, буду рубиться за музыкантов до последнего. Слава богу, сейчас появляются артисты, которые уважают музыкантов и умеют их ценить. Сейчас я являюсь барабанщиком казахской группы ULYTAU, играющей этно-рок. Очень интересная, своеобразная команда. В Москве было уже несколько очень удачных концертов, собирали полные залы. Сняли отличный клип, в октябре играли на площади в Алма-Ате. Приезжал Стивен Сигал (Steven Seagal) – прикольный чувак, мочит 12-тактовый блюз. Провели с ним две репетиции, сыграли вместе в рамках евразийского кинофестиваля. У него, между прочим, лучший друг – Винни Колаюта (Vinnie Colaiuta). ULYTAU – это не массовая культура, хотя есть достаточно коммерческие вещи, обработка классики очень удачная. Записали альбом у Володи Осинского на студии – одна из лучших наших студий, а сводил Тим Палмер (Tim Palmer), звукорежиссёр и продюсер, работавший с U2, H.I.M. Сделал нам просто шикарный звук! БАРАБАННЫЕ МЕЧТЫ Сольные проекты были моей мечтой с детства. Первый такой опыт состоялся у меня дома, когда мне было лет двенадцать. Мы купили за девять рублей звукосниматель для гитары, взяли приёмник «Ригонда», я сочинил один рифф на фоно. В унисон звучали тромбон и гитара на всю громкость, а я со всей силы мочалил по отцовским барабанам, не жалея никого. Соседи пытались сломать дверь, вызывали милицию… Мечта детства реализовалась в DRUMS DREAMS – моём постоянном сольном проекте. Это группа-лаборатория, которая всё время трансформируется, меняются музыканты, меняются идеи – что-то на стыке фьюжн, этники, нью-эйдж. Мы работали и втроём, играли с компьютером, и большим составом. Раньше музыка была задумчивая, философская, сейчас сделали программу пожёстче, потехничней, с риффовой фактурой. Я не единственный автор музыки – я отслеживаю стиль, направление, а так у нас – полная свобода самовыражения. В проекте заняты потрясающие музыканты, например, саксофонист Володя Крыжановский, басист Руслан Семёнов, гитарист Костя Ковачёв (он играет в группе КАЛИНОВ МОСТ). В прошлом году друзья сделали мне подарок – предложили провести концерт на хорошем аппарате, 80 киловатт, свет, в киноконцертном зале «Рассвет» на Войковской и снять его на DVD. «Пусть придёт хоть сто человек…» Народу было битком – почти 800 зрителей! ТАКОЙ ВОТ ШОУ-БИЗНЕС Если бы была иная экономическая ситуация, я бы, естественно, занимался только DRUMS DREAMS. Я бы свой проект пробил и реально вывел бы на хороший уровень. Вообще, у нас музыканты немного пассивны и боязливы. Набираешь свой проект, и тебе говорят: «Да это неформат, это никому не нужно, надо где-то деньги зарабатывать!» – и бегут сломя голову куда попало, и свою жизнь прожигают у какого-то артиста, или в ресторане, или кавера играют. Я не говорю, что это плохо или хорошо – но если есть своё, надо стараться себя продвинуть. Я бы пожелал каждому, чтобы нашёлся человек, который помог бы реализовать своё. На самом деле, сейчас много людей, ценящих музыку и имеющих возможность помочь. Лично мне ничего не нужно за мой труд, я хочу, чтобы было сотрудничество, чтобы проводились фестивали, концерты… Я считаю, ежемесячно можно делать концерты с участием двух-трёх барабанщиков, выходить и «сандалить». Это легко делается, не надо никаких затрат. И народу будет битком. К счастью, наш шоу-бизнес последние два-три года качественно меняется, подтягиваются молодые ребята с совершенно новым мышлением. Менее закомплексованные, чем мы – в нас, к сожалению, комплексы совка немножко остались. Может быть, опыта сценического у этих ребят пока маловато, но это вопрос времени. БУДИЛЬНИК НА 6:03 Возвращаясь к DRUMS DREAMS, хочу сказать, что мало в Москве найдётся людей, которые встанут в шесть утра и побегут на репетицию. У меня вот будильник стоит на 6:03 сколько уже лет… К семи я приезжаю и занимаюсь сам, а к девяти приезжают мои ребята. И до часу каждый день занимаемся. Ни разу никто из ребят не сказал, что не может, потому что ночью работал и хочет спать и т.п. Я считаю, что именно с такими людьми нужно играть. Это как вторая семья. Чтобы создать композицию, её надо пережить, наиграть вместе и провести за её созданием огромное количество часов. Вообще, в коллективах мне всегда было работать непросто. Часто мне говорят, что я тащу одеяло на себя – но это не так, я просто задаю скорость! Мы, как спортсмены, договариваемся: «Бежим туда?» «Да». «С какой скоростью?» «Пятьдесят километров в час». Если через двести метров вы, извиняюсь, начинаете стонать: болит рука, нога, вы хотите идти пешком или спать лечь – тогда до свидания! Я буду дальше бежать. Я работал с самыми разными артистами, и если вписываюсь в проект, то впрягаюсь и тяну его до конца. Как только вижу, что «главным» это не нужно – всё, я тут же ухожу. И мне это тоже перестаёт быть нужно. Не люблю, когда договариваешься о белом, а получается чёрное. Поэтому по жизни я предпочитаю общаться с людьми, которые за свои слова несут ответственность. Человек крут своей ответственностью. Когда он может сказать: «Да, я виноват. Я ошибся. Ребята, простите!» В старой нашей попсе характерно такое явление: люди вцепятся в своё место и держатся. А на самом деле не надо держаться, отпусти его, и весь мир получишь… Почему, например, я играю с ULYTAU? Мне нравится, что они хотят что-то делать, они горят. Я им то же самое сказал: «Перестанете гореть, снизите скорость – я уйду». Помню, когда в Душанбе только начинал играть, у нас был квартет, который потом превратился в трио – мы басиста выгнали за то, что он не занимался. Нам было по пятнадцать, ему – тридцать. И я был одним из инициаторов его изгнания. Он мне тогда сказал: «Запомни мои слова, Джавад, ты будешь менять ансамбли как перчатки!» Прошло тридцать лет – ничего не поменялось. И я этим доволен. В этом плане время меня вообще не изменило. АТОМНАЯ УСТАНОВКА Первый по настоящему превосходный инструмент, который я увидел в своей жизни, – Tama Superstar. Установка была привезена из Австрии и стояла у моего друга, студента Гнесинки, а было это ещё в 1983 году. Он мне до неё даже не давал дотрагиваться. Японский инструмент, натуральное дерево под лаком, как звучат барабаны – я офигел! Позже, когда работал в АРСЕНАЛЕ, в 88-м году, они купили модель Tama Billy Cobham с двумя бочками. Потом я на какие-то электронные барабаны выменял половину этого сета. Они были в ужасающем состоянии, валялись в подвале, чуть ли не в воде, я их реставрировал. Сейчас это мой студийный инструмент. На нём я писал и Земфире «14 недель тишины», и группу ПАЗЗЛ, и ULYTAU. Когда люди видят мои барабаны, сначала не врубаются – они очень большие, как литавры звучат, начинают их глушить… А когда понимают, не оттащишь – инструмент просто атомный! Звук глубокий, и самое главное, в чём ценность инструмента – чем дороже барабаны, тем больше они держат динамику, то есть держат звук на пиано. Дешёвая фанера – она затыкается и всё, удар не звучит, а здесь ты можешь от плеча ударить – барабаны звучат громко и широко. У моей Tama, допустим, очень толстое кадло, модель сделана из махагони – такие барабаны сейчас не производят, они жутко тяжёлые. Чем тоньше кадло, тем быстрей гаснет звук. Сколько у меня ни пытались купить мою установку – бесполезно! После появления Starclassic Performer Tama возродилась, жуткий скачок сделала. Офигенные барабаны! Кроме того, к Tama отношение у меня стало более родное благодаря сотрудничеству с МузТоргом. Ко мне здесь было проявлено очень тёплое отношение, и я в МузТорге уже свой человек. Ещё у меня есть Yamaha, тоже старая – Recording Custom, 84-го года. Барабаны звонкие сами по себе, к тому же высохли. На них я занимаюсь. Что касается железа, то в основном всю жизнь я проиграл на Zildjian. Сейчас в мой комплект входят хай-хэт KZ 13’’, Heavy Ride 20’’, две тарелки Rock Crash серии Z 16’’ и 18’’, затем Thin Crash 15-дюймовый, сплэши A-серии. Ещё я использую тарелки Stagg, они очень дешёвые, но мне нравится звук – похоже на гонги. Есть в моём арсенале и Paiste. А Zildjian нравится тем, что звучит конкретно и жёстко. Это самое жёсткое железо, идеальное для концертов. Когда ездили в Америку, по райдеру всегда выставляли Zildjian. Если говорить о поисках своёго звука, здесь я не хотел бы заниматься демагогией. Это должны быть идеальные условия: один инструмент, один пластик и одно помещение, и если это снимается микрофонами, должны быть одни и те же микрофоны, более того – один и тот же звукорежиссёр. Мой звук, наверное, заключается в том, что я люблю высоко настроенные барабаны, для того чтобы был хороший отскок. Всякие мелкие штуки – сбивки, смещения, которые я играю, предполагают высоко натянутые барабаны. Когда пишешь какой-то роковый проект, где нужен низкий малый барабан и тяжёлые томы, естественно, настраиваешь инструмент под то, что просят люди. Запись вообще очень сложная вещь, тут нужно быть весьма гибким и коммуникабельным. УЧЕНИК ПО ЖИЗНИ Если у тебя есть имя, ты за него несёшь громадную ответственность перед молодыми, потому что молодёжь уже играет так хорошо, что, придя и слушая тебя, она должна вынести для себя что-то новое, хотя бы одну каплю информации в себя впитать. Преподаванием я не занимаюсь – я сам ученик по жизни, не чувствую себя педагогом. Даже когда меня приглашают в жюри конкурса барабанщиков, я отказываюсь – не могу судить! Часто меня спрашивают: «Ты даёшь уроки? Сколько стоит?» Я отвечаю: «Приходи ко мне на репетицию – всё, что нужно, любые фишки – покажу». Я ведь занимаюсь нечётными размерами, смещением… И люди уходят довольные. А как зритель я на конкурсах присутствую и вижу много талантливой молодёжи. Я вообще считаю, что за Евразией будущее. Главное, чтобы культура общения была, поменьше пафоса, но это воспитывать надо в людях, этому надо учиться. Но я вот смотрю, сейчас всё меняется к лучшему. Сам я как музыкант ещё не реализовался до конца, я считаю. С каждым днём понимаю: когда узнаёшь на крупицу больше – ты, как альпинист, который взошёл на одну вершину, а за ней открываются другие. Есть ужасающе много того, чего ты ещё не знаешь. Когда что-то начинает получаться, ты понимаешь, что очень ещё много впереди, чего нужно изучить, происходит рост в арифметической прогрессии. Это закон движения. Как только ты успокаиваешься, всё – тебя нет как творческой личности. |
| « Партии барабанов в "Maybe I'm A Leo" Deep Purple | Роба Зомби » |
|---|
